Арно протягивает мне пакетик с изюмом.
– Мы несчастные люди, – говорит он, – очень несчастные. Некоторые мыслители восхваляют творческую работу, которая якобы намного возвышенней и интересней, чем механическая работа кондуктора, уборщицы, заводских рабочих. Ни один философ никогда не говорит о том, сколько творческие люди делают зазря.
– О большинстве творческих людей вообще немного говорят. О каскадерах, генералах, политиках и прочих обманщиках болтают вовсю, только не о творческих людях.
– И еще творцы-неудачники, – говорит Арно. – В конце концов, в чем разница между заводским рабочим и интеллектуалом? Я всегда страшился того, что придется работать учителем. Пятьдесят лет подряд доказывать одно и то же. Тебе, может, и захочется рассказать что-нибудь новое, но разве дано тебе сделать открытие?
– Бывает и хуже, – отвечаю я, – сколько предметов в школе, где ничего нового и не открыть? А еще ужаснее – это быть талантливым лишь в том, что, в сущности, никому не нужно. Вроде греческого языка. Из пятисот учеников гимназии, может быть, одному это интересно, и еще двое будут потом благодарны, что когда-то ознакомились с этим предметом. Остальные, закончив школу, даже Гомера не смогут читать с легкостью, да и учились они только затем, чтобы как можно быстрее забыть вызубренное. Такой преподаватель поставляет одно поколение увечных знатоков греческого за другим и поделать с этим ничего не может. Чтобы выучить язык хорошо, нет времени, а нет его потому, что это никому не нужно. И как тут не потерять уважение к себе?
– Только выполняя свой долг, непостижимый долг, возложенный на всех нас непостижимым рождением в непостижимом мире.
– Это наказание тех, кто не в состоянии выполнять настоящую творческую работу.
– Оптимист! Ты думаешь, большая разница? Все интеллектуальные занятия состоят из постоянного выполнения заданий, которые после гигантской подготовки и взятые по отдельности, очень просты по сути. Поджарить яичницу на вершине Эвереста, вот это да!
– Ты считаешь? Изобретатель телескопа держал две лупы, одну над другой, одну перед глазами, другую – на вытянутой руке. Разве это не выдающееся изобретение?!
– Но в те времена, если тебе нужна была лупа, ты не мог пойти и купить ее в «оптике». Пришлось бы сидеть и шлифовать ее самому. Вот в этом и есть трудность!
Он прав, трудность именно в этом, и я беру еще горсть изюма.
– Будучи студентом, – продолжает Арно, – ты становишься жертвой кошмарных заблуждений. Тебе кажется, что ты постоянно эволюционируешь. Ты читаешь одну книгу за другой. Ты сдаешь экзамены. Получаешь дипломы. Это – духовный рост, думаешь ты. Вещественные доказательства можно взять с собой, всем показать. Устраивается праздник по поводу сдачи экзаменов. Все и вся внушают тебе, что если ты сдашь экзамены, то продвинешься вперед. У меня был знакомый, который вставил диплом в рамочку и повесил на стену. А что потом? Когда ты сдал последний экзамен?
Нужно собственноручно шлифовать линзу. Или целыми днями таскать на спине по сорок килограмм. Или лежать на мокрой земле в мокрой одежде. Извини. Это я виноват. Давно пора было купить новую палатку. Квигстад и Миккселен лежат в сухой палатке, их ничто не беспокоит. Но поверь мне: идти в экспедицию с новой палаткой и вернуться без потрясающего открытия: я не думаю, что смог бы это пережить.
Ты прости меня. В этом деле ты пострадавший. Это, конечно, мое безумие. Но все-таки если ты страдал, пусть даже напрасно, по меньшей мере, ты можешь, сказать: я старался, я пытался, ты, по меньшей мере, знаешь, что не ленился – извини меня. I’m terribly sorry. Terribly sorry, – бормочет он, ложится – голову на руку –, засыпает, начинает храпеть.
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}